"И ЧУВСТВУЕТСЯ МНЕ, ЧТО ЭТУ КНИГУ НАПИСАЛА О СЕБЕ САМА РОССИЯ - ПЕРОМ ШМЕЛЕВА; ВЫГОВОРИЛА О СЕБЕ ГЛУБИННУЮ ПРАВДУ...УТВЕРДИЛА СЕБЯ НАВЕК" И. А. Ильин

четверг, 14 февраля 2013 г.

Круг царя Соломона

Уехали в  театр,  а  меня  не  взяли:  горлышко болит, да и  совсем  не
интересно.  Я поплакал, головой в  подушку. Какое-то "Убийство  Каверлея", -
должно  быть, очень  интересно,  страшно.  Потом  погрыз  орешков -  ералаш:
американские, миндальные, грецкие,  шпанские, каленые... Всегда  на  Святках
ералаш,  на  счастье. Каждому три горсти, - какие попадутся. Запустишь руку,
поерошишь,  - американских бы  побольше, грецких и  миндальных!  А горсть-то
маленькая, не захватишь,  и все  торопят:  "ты  не выбирай!"  Всегда уж: кто
побольше - тому и счастье. В  доме  тихо, даже жутко слушать. В лампе огонек
привернут -  Святки,  а  как будто будни.  В  зале елка,  вяземские прянички
совсем  внизу  и  бусинки  из леденцов...  можно  бы обсосать  немножко,  не
заметят, - но там темно. Дни теперь такие... "Бродят  они, как без причалу!"
Горкин знает  из  священных книг.  Темным  коридором надо, и  зеркала там, в
зале...
     Я  всматриваюсь  в коридор: что-то белеет...  печка? Маятник  стучит  в
передней,  будто   боится  тоже:  выходит  словно  -   "что-то...  что-то...
что-то...". В кухню убежать? И в кухне  тихо, куда-то провалились.  Бисерный
попугай глядит  с подушки  на  диване,  - будто не хохолок,  а рожки?..  Дни
такие, а все куда-то провалились. И лампу  привернули, - будто и она боится.
Солдатиков  расставить?  Что  это...  ручкой  двери?..  Меня  пронзает,  как
иголкой. Кто-то там ступает, храпит...?  Нет, это у меня в груди, от  кашля.
Черное окно не занавесили, смотрит оттуда кто-то, темное лицо... - мороз?
     - Ня-ня-а!.. - кричу я, в страхе.
     Гукает из  залы. Ноги  зудятся и хотят  бежать.  Но  страшно:  темно, в
передней,  под лестницей чуланчик. В такие дни всегда бывает: возьмут - и...
Горкину  в  мастерской  недавно...  плотник Мартын привиделся! "Им  крещеный
человек теперь... зарез!" Самая им  теперь жара, некуда  податься. Святки. К
Горкину бы в мастерскую, в короли бы похлестаться...
     Вдруг  - тупп! Щелкнуло  как в зале...? Конфетина упала с елки... сама?
Балуют...
     В  темном коридоре, в глубине -  как  будто  шорох.  В  углу у  печки -
кочерга,  железная нога, вдруг грохнется?  Ночью  недавно так... Разводы  на
буфете,  будто лица,  смотрят.  И кресло смотрит, выпирает пузом. И  попугай
моргает.  Все  начинает шевелиться. Боммм... Часы!..  шесть, семь, восемь. А
все куда-то провалились. Кот  это? Идет  по  коридору, светится  глазами.  А
вдруг не Васька?. Если покрестить... Крещу, дрожа. Нет, настоящий.
     - Вася-Вася... кис-кис-кис!..
     Кот  сел,  зевает,  поднял лапку флагом, вылизывает под  брюшком,  -  к
гостям. А все куда-то провалились. И нянька, дура.
     Трещит на  кухне дверь с морозу, кто-то говорит. Ну, слава Богу. Входит
нянька. На платке снежок.
     - Куда ходила, провалилась?..
     - Ряженых у скорняков глядела. Не боялся, а?
     - Боялся. Все-то провалились...
     - Не серчай уж. На, сахарного петушка.
     Ряженых глядела, а я сиди. Это ничего, что кашель. И в театры не взяли.
Маленький я, вот все и обижают. Горкин один жалеет.
     - К Горкину сведи.
     - Эна, он уж давно полег. Ужинай-ка, да спать.
     - Няня, -  прошу  я, -  нынче  Святки... сведи  уж ужинать на кухню,  к
людям.
     Не велено на кухню, но она ведет.
     На кухне весело. Бегают прусачки по печке, сидят у лампочки - все живая
тварь!  Приехал  из  театров кучер  -  ужинать послали. Говорит  -  "народу,
прямо... не подъедешь к  кеятрам! Мороз,  лошадь не удержишь, костры  палят.
Маленько, может,  поотпустит, снежком запорошило". Пахнет морозом от Гаврилы
и дымком, с костров. Будто и театром пахнет.
     - Нонче будут долго представлять. Все кучера разъехались. К одиннадцати
велели подавать.
     Тут и  старый  кучер,  Антипушка,  -  к  обедне  только  теперь  возит.
Рассказывает,  как на Святках  тоже в  цирки возил господ, старушку  чуть не
задавил, такая метель была-а...праздники, понятно. И  вдруг - вот радость! -
входит Горкин.  Василь-Василичу  Косому и  ему  -  харчи  особые. Но сегодня
Святки, Василь-Василич в Зоологическом саду, публику  с гор катает, вернется
поздно. Одному-то скучно, вот и пришел на кухню, к людям.
     Его  усаживают  в  угол,  под  образа,  где  хлебный  ящик. Он  снимает
казакинчик, и теперь - другой, не строгий: в  ситцевой рубахе  и жилетке, на
шее  платочек  розовый. Он сухенький,  с седой бородкой,  как святые. "Самый
справедливый человек", но только  строгий.  А со мной  не строгий.  При нем,
когда едят, не смейся. Пальцем погрозится - и затихнут. Меня усаживают рядом
с ним, на хлебный  закромок, повыше. Рядом со мной Антипушка. Потом Матреша,
горничная,  "пышка",  розы на щеках.  Дворник Гришка,  "пустобрех-охальник".
Гаврила-кучер,  нянька.  Старая кухарка,  с краю.  Горкин  не  велит  щипать
Матрешу, грозится: "беса-то не тешь за хлебцем!"
     - Сама щипается, Михал Панкратыч... - жалуется Гришка. - Я, как монах!
     Матреша его ложкой по лбу - не ври, брехала!
     Хлеб  режет  Горкин,  раздает ломти.  Кладет и мне: огромный,  все лицо
закроешь.
     - С хлебушка-то здоровее будешь, кушай. И зубки болеть не будут. У меня
гляди, - какие! С хлебца да с капустки.
     Я не хочу бульонца,  а  как  все.  Горкин дает  мне  собственную ложку,
кленовку, "от Троицы". У ней на спинке церковки с  крестами, а где коковка -
вырезана  ручка,  "трапезу  благословляет",  так священно.  Вкусная,  святая
ложка. Щи  со свининой - как огонь, а все хлебают. Черпают из красной чашки,
несут ко рту на хлебце,  чтобы  не  пролить, и -  в  рот,  с огнем-то!  Жуют
неспешно, чавкают так сладко. Слышно, как глотают, круто.
     - Носи, не  удавай! - толкает Горкин.  - Щи-то со свининкой, Рождество.
Вкусно, а? То-то и есть. Хлебушком-то заминай, потуже.
     Отрезывает новые  ломти. Выхлебали все,  с подбавкой. Горкин  стучит по
чашке:
     - Таскай свининку, по череду!
     Славно, по  порядку.  И  я таскаю. На красном деревянном блюде  дымится
груда красной солонины. Миска огурцов  солевых, елочки  на них, ледок. Жуют,
похрустывают, сытно. Горкин  и мне кладет: "поешь, с жирком-то!" Я  стараюсь
чавкать, как и все. Огурчика бы?..
     - В грудке у тебя хрипит, нельзя огурчика.
     Жуют, молчат.  Белая,  крутая  каша,  с коровьим маслом. Съели. Гаврила
просит подложить. Вываливают из горшка остатки.
     - Здоров  я на  еду! - смеется кучер.  - Еще  бы  чего съел...  Матрешу
разве? Али щец осталось...
     - Щец вылью, доедай... хорошая погода станет, - говорит кухарка.
     - А, давай. Морозно ехать.
     Горкин встает и молится. И все за ним. И я. Сидят по лавкам. Покурить -
уходят в сени.
     - Святки нонче, погадать бы, что ли? - говорит Матреша. - Что-то больно
жарко...
     - С жиру жарко, -  смеется Гришка. - Ай, в короли схлестаться? Ладно, я
те нагадаю:

     Гадала, гадала.
     С полатей упала,
     На лавку попала,
     С лавки под лавку,
     Под лавкой Савка,
     Матреше сладко!

     - Я б тебе нагадала, да забыла, как собака по Гришке выла!
     - Будет вам грызться, - говорят строго Горкин.  - А  вот, погадаю-ка  я
вам,  с  тем и  зашел. Поди-ка, Матреш, в коморку ко  мне...  там у  меня, у
божницы, листок лежит. На, ключик.
     Матреша жмется, боится идти в пустую мастерскую: еще чего привидится.
     - А ты, дурашка, сернички возьми,  да покрестись. Мартын-то? Это он мне
так,  со сна  привиделся, упокойник. Ничего, иди... - говорит  Горкин, а сам
поталкивает меня.
     Матреша идет нехотя.
     - Вот  у меня Оракул есть, гадать-то... - говорит Гаврила,  - конторщик
показать принес. Говорит - все знает! Оракул...
     Он лезет  на  полати  и  снимает  пухлую трепаную книжку с закрученными
листочками. Все глядят. Сидит  на крышке розовая дама в пушистом платье и  с
голыми руками, перед ней золотое  зеркало на столе и две свечки, и в зеркале
господин с закрученными усами и в синем фраке. Горкин откладывает странички,
а на них нарисованы колеса, одни колеса. А как надо гадать - никто не знает.
Написано  между спицами - "Рыбы", "Рак", "Стрелец", "Весы"... Только мы двое
с Горкиным  грамотные, а  как  надо гадать  - не сказано.  Я читаю  вслух по
складам:
     "Любезная  моя  любит  ли  меня?",  "Жениться  ли  мне  на  богатой  да
горбатой?", "Не страдает ли мой любезный от запоя?"... И еще, очень много.
     - Глупая  книжка,  -  говорит Горкин,  а  сам все  меня  толкает  и все
прислушивается к чему-то. Шепчет:
     - Что будет-то, слушь-ка... Матреша наша сейчас...
     Вдруг  раздается визг,  в  мастерской, и с  криком вбегает,  вся белая,
Матреша.
     - Матушки... черт там, черт!.. ей-ей, черт схватил, мохнатый!..
     Все  схватываются.  Матреша  качается  на  лавке  и  крестится.  Горкин
смеется:
     - Ага, попалась в лапы!.. Во, как на Святках-то в темь ходить!..
     - Как повалится на меня  из двери,  как облапит... Не пойду, вовеки  не
пойду...
     Горкин  хихикает,  такой веселый.  И тут все  объясняется:  скрутил  из
тулупа мужика и поставил в двери своей каморки,  чтобы  напугать Матрешу,  и
подослал нарочно. Все довольны, смеется и Матреша.
     - На то и Святки. Вот я вам погадаю. Захватил листочек справедливый. Он
уж не обманет, а скажет в самый раз.  Сам царь Соломон Премудрый! Со старины
так гадают. Нонче не грех гадать. И волхвы гадатели ко Христу были допущены.
Так и установлено, чтобы один раз в году человеку судьба открывалась.
     -  Уж  Михайла  Панкратыч  по церковному  знает, что  можно,  - говорит
Антипушка.
     - Не воспрещается.  Царь  Саул гадал. А  нонче Христос  родился,  и вся
нечистая сила хвост поджала, крутится без, толку, повредить не может. Теперь
даже которые отчаянные люди могут от его судьбу вызнать... в  баню там ходят
в полночь, но это грех. Он, понятно, голову потерял, ну и  открывает судьбу.
А мы, крещеные, на круг царя Соломона лучше пошвыряем, дело священное.
     Он  разглаживает  на столе  сероватый  лист.  Все  его разглядывают. На
листе,  засиженной мухами,  нарисован кружок, с лицом,  как  у месяца,  а от
кружка белые  и  серые лучики к  краям; в конце каждого лучика  стоят цифры.
Горкин берет хлебца и скатывает шарик.
     - А  ну, чего скажет  гадателю сам святой царь Соломон... загадывай кто
чего?
     - Погоди, Панкратыч, - говорит Антипушка, тыча в царя Соломона пальцем.
- Это будет царь Соломон, чисто месяц?
     - Самый он, священный. Мудрец из мудрецов.
     - Православный,  значит...  русский  будет?  -  А  то как  же...  Самый
православный, святой. Называется  царь Соломон  Премудрый. В церкви читают -
Соломонов чте-ние!  Вроде  как  пророк. Ну,  на  кого швырять?  На  Матрешу.
Боишься? Крестись, - строго говорит Горкин, а сам поталкивает меня. - Ну-ка,
чего-то нам про тебя царь Соломон выложит?.. Ну, швыряю...
     Катышек прыгает  по лицу  царя Соломона  и  скатывается по  лучику. Все
наваливаются на стол.
     - На пятерик упал. Сто-ой... Поглядим на задок, что написано.
     Я вижу, как  у глаза  Горкина светятся  лучинки-морщинки. Чувствую, как
его рука дергает меня за ногу. Зачем?
     -  А ну-ка, под  пятым числом... ну-ка?.. - водит  Горкин пальцем, и я,
грамотный, вижу, как он читает... только почему-то не под 5: "Да не увлекает
тебя негодница  ресницами  своими!" Ага-а... вот  чего тебе...  про ресницы,
негодница. Про тебя сам Царь Соломон выложил. Не-хо-ро-шо-о...
     - Известное дело, девка вострая! - говорит Гришка.
     Матреша  недовольна,  отмахивается,  чуть  не плачет.  А  все  говорят:
правда, сам царь Соломон, уж без ошибки.
     - А ты исправься, вот тебе  и будет настоящая судьба!  - говорит Горкин
ласково. - Дай зарок. Вот я тебе заново швырну... ну-ка?
     И читает: "Благонравная жена приобретает славу!" Видишь? Замуж выйдешь,
и будет тебе слава. Ну, кому еще? Гриша желает...
     Матреша крестится и вся сияет. Должно быть, она счастлива , так и горят
розы на щеках.
     - А ну, рабу божию Григорию скажи, царь Соломон Премудрый...
     Все  взвизгивают  даже,  от нетерпения. Гришка посмеивается,  и кажется
мне, что он боится.
     - Семерка показана,  сто-ой...  -  говорит Горкин и  водит  по строчкам
пальцем. Только я вижу, что не под семеркой напечатано: "Береги себя от жены
другого, ибо  стези ея... к мертвецам!"  -  Понял  премудрость Соломонову? К
мертвецам!
     -  В самую точку  выкаталось, - говорит Гаврила. - Значит, смерть  тебе
скоро будет, за чужую жену!
     Все смотрят  на  Гришку  задумчиво: сам  царь  Соломон  выкатал судьбу!
Гришка притих и уже не гогочет. Просит тихо:
     - Прокинь еще, Михал Панкратыч... может, еще чего будет, повеселей.
     -  Шутки с тобой царь Соломон  шутит? Ну,  прокину еще... Думаешь  царя
Соломона  обмануть? Это  тебе  не квартальный либо  там хозяин.  Ну, возьми,
на... 23! Вот: "Язык  глупого гибель для него!"  Что я тебе  говорил?  Опять
тебе все погибель.
     - Насмех  ты  мне это... За  что  ж мне опять  погибель? - уже не своим
голосом просит Гришка. - Дай-ка, я сам швырну?..
     - Царю  Соломону не веришь? - смеется Горкин. - Швырни, швырни. Сколько
выкаталось... 13?  Читать-то не  умеешь...  прочитаем:  "Не забывай  етого!"
Что?! Думал, перехитришь? А он тебе - "не забывай етого!".
     Гришка плюет на пол, а Горкни говорит строго:
     - На  святое  слово  плюешь?!  Смотри,  брат... Ага, с горя! Ну,  Бог с
тобой,  последний  разок  прокину, чего тебе выйдет, ежели  исправишься. Ну,
десятка выкаталась:  "Не уклоняйся  ни  направо, ни налево!" Вот дак... царь
Соломон Премудрый!..
     Все  так и  катаются со  смеху, даже Гришка.  И я начинаю понимать: про
Гришкино пьянство это.
     -  Вот и  поучайся мудрости, и будет хорошо!  - наставляет Горкин и все
смеется.
     Все довольны. Потом он  выкатывает Гавриле,  что "кнут на коня, а палка
на глупца".  Потом  няне. Она  сердится и  уходит  наверх,  а  Горкин кричит
вдогонку: "Сварливая жена, как сточная труба!"
     Царя Соломона не обманешь. И мне выкинул Горкин шарик, целуя в маковку:
"не давай дремать глазам твоим".
     Все  смеются и  тычут в слипающиеся мои глаза: вот  так  царь - Соломон
Премудрый! Гаврила схватывается: десять било! Меня снимают с хлебного ящика,
и сам Горкин несет наверх. Милые Святки...
     Я засыпаю  в  натопленной жарко детской.  Приходят сны, легкие, розовые
сны. Розовые, как верно. Обрывки их  еще витают в моей душе. И милый Горкин,
и  царь  Соломон - сливаются. Золотая корона,  в блеске,  и  розовая  рубаха
Горкина, и старческие розовые  щеки, и розовенький платок на шее. Вместе они
идут куда-то, словно летят по воздуху. Легкие сны, из розового детства...
     Звонок,   впросонках.   Быстрые,   крепкие   шаги,   пахнет    знакомым
флердоранжем, снежком, морозом. Отец щекочет холодными мокрыми усами, шепчет
- "спишь, капитан?". И чувствую я у  щечки тонкий и  сладкий запах  чудесной
груши, и винограда, и пробковых опилок...
http://az.lib.ru/s/shmelew_i_s/text_0030.shtml 

Комментариев нет:

Отправить комментарий