"И ЧУВСТВУЕТСЯ МНЕ, ЧТО ЭТУ КНИГУ НАПИСАЛА О СЕБЕ САМА РОССИЯ - ПЕРОМ ШМЕЛЕВА; ВЫГОВОРИЛА О СЕБЕ ГЛУБИННУЮ ПРАВДУ...УТВЕРДИЛА СЕБЯ НАВЕК" И. А. Ильин

четверг, 14 февраля 2013 г.

СВЯТКИ. ПТИЦЫ БОЖЬИ

     Рождество...
     Чудится  в  этом слове крепкий,  морозный  воздух,  льдистая  чистота и
снежность. Самое слово это видится мне голубоватым. Даже в церковной песне -

     Христос рождается - славите!
     Христос с небес - срящите! -
     слышится хруст морозный.
     Синеватый рассвет белеет. Снежное кружево  деревьев  легко, как воздух.
Плавает гул  церковный, и  в этом  морозном  гуле  шаром  всплывает  солнце.
Пламенное оно, густое, больше обыкновенного:  солнце на Рождество. Выплывает
огнем за садом. Сад - в глубоком снегу, светлеет, голубеет. Вот, побежало по
верхушкам; иней зарозовел;  розово зачернелись галочки, проснулись; брызнуло
розоватой  пылью, березы позлатились, и огненно-золотые пятна  пали на белый
снег. Вот оно, утро Праздника, - Рождество.
     В детстве таким явилось - и осталось.

     Они являлись  на Рождество.  Может  быть,  приходили  и на Пасху, но на
Пасху  - неудивительно.  А  на Рождество, такие трескучие  морозы...  а  они
являлись в каких-то матерчатых ботинках, в летних пальтишках без пуговиц и в
кофтах и не могли говорить  от холода, а прыгали все у печки и дули в  сизые
кулаки, - это осталось в памяти.
     - А где они живут? - спрашиваю я няню.
     - За окнами.
     За окнами... За окнами - чернота и снег.
     - А почему у кормилицы сын мошенник?
     - Потому. Мороз вон в окошко смотрит.
     Черные окна в елочках, там мороз. И все они там, за окнами.
     - А завтра они придут?
     - Придут. Всегда приходят об Рождестве. Спи.
     А вот и завтра. Оно пришло, после ночной метели, в морозе, в  солнце. У
меня защипало пальцы в пуховых варежках и заломило  ноги в заячьих сапожках,
пока шел от  обедни к дому, а они уже подбираются: скрып-скрып-скрып. Вот уж
кто-то шмыгнул в ворота, не Пискун ли?
     Приходят  "со  всех  концов".  Проходят с черного  хода,  крадучись.  Я
украдкой сбегаю  в  кухню. Широкая печь пылает. Какие запахи! Пахнет мясными
пирогами, жирными щами со свининой, гусем и поросенком  с  кашей... -  после
поста так  сладко.  Это  густые  запахи Рождества,  домашние. Священные  - в
церкви  были.  В  льдинках искристых  окон плющится  колко  солнце. И все-то
праздничное, на кухне  даже: на полу  новые рогожи, добела выскоблены лавки,
блещет  сосновый  стол, выбелен потолок и  стены, у двери вороха соломы - не
дуло чтобы. Жарко, светло и сытно.
     А  вот и Пискун,  на лавке, у лохани.  На нем плисовая  кофта, ситцевые
розовые брюки,  бархатные,  дамские сапожки. Уши обвязаны  платочком, и  так
туго,  что рыжая  бородка торчит прямо,  словно она  сломалась. Уши  у  него
отмерзли, - "собаки их объели", - когда спал  на снегу  зачем-то. Он, должно
быть, и голос отморозил: пищит, как пищат мышата. Всем его очень жалко. Даже
кучер его жалеет:
     - Пискун ты. Пискун... пропащая твоя головушка!
     Он сидит тихо-тихо и ест пирожок над горстью, чтобы не пропали крошки.
     - А Пискун кто? - спрашивал я у няни.
     - Был человек, а теперь Пискун стал.  Из рюмочек будешь допивать, вот и
будешь Пискун.
     Рядом с  ним сидит плотник  Семен, безрукий. Когда-то качели ставил. Он
хорошо одет: в черном хорошем полушубке, с вышивкой на груди, как  елочка, в
розовых с белым  валенках. В  целой руке  у него кулечек с  еловыми  свежими
кирпичиками:  мне  подарок. Правый рукав у  полушубка  набит мочалой,  -  он
охотно  дает  пощупать,  -   стянут  натуго  ремешком,  -  "так,  для  тепла
пристроил!" - похож на большую колбасу. Руку у него "Антон съел".
     - Какой Антон?
     - А такой. Доктор смеялся так: зовется "Антон огонь".
     Ему  завидуют:  хорошо живет, от хозяина  красную  в месяц  получает, в
монастырь даже собирается на спокой.
     Дальше -  бледная женщина  с узелком, в тальме с  висюльками,  худящая,
страшная, как смерть. На коленях у ней мальчишка, в пальтишке с якорьками, в
серенькой шапочке ушастой, в вязаных красных рукавичках. На его синих щечках
розовые полоски  с грязью, в  руке  дымящийся пирожок, на  который он только
смотрит,  в  другой  - розовый  слюнявый  пряник.  Должно быть,  от  пряника
полоски. Кухарка Марьюшка трогает его мокрый носик, жалостливо так смотрит и
дает куриную лапку; но взять не во что, и бледная женщина, которая почему-то
плачет, сует лапку ему в кармашек.
     -  Чего уж убиваться-то  так, нехорошо... праздник такой!.. - жалеет ее
кухарка. - Господь милостив, не оставит.
     Мужа у ней  задавило  на  чугунке, кондуктора. Но Господь  милостив, на
сиротскую долю посылает. Жалеет и Семен, безрукий:
     -  Господь и  на  каждую птицу  посылает вон, -  говорит  он ласково  и
смотрит на свой рукав, - а  ты все-таки человеческая душа, и  мальчишечка  у
тебя, да... Вон,  руки  нет, а... сыт,  обут, одет,  дай  Бог  каждому.  Тут
плакать не годится, как же так?.. Господь на землю пришел, не годится.
     Его все слушают. Говорят, он из Писания знает, в монахи подается.
     Все  больше  и  больше  их.  Разные  старички,  старушки, - подходят  и
подходят. Заглядывает порой Василь-Василич, справляется:
     -  Кровельщик-то  не приходил, Глухой? Верно,  значит,  что  помер,  за
трешницей  своей  не  пришел.  Сколько  вас   тут...  десять,  пятнадцать...
осьмнадцать душ, так.
     - Зачем  - помер!  - говорит Семен. - Его  племянник в деревню выписал,
трактир открыл... для порядку выписал.
     Входит похожий на монаха, в суконном колпаке, с посохом, сивая борода в
сосульках. Колпака  не снимает, начинает  закрещивать все углы и для чего-то
дует - "выдувает нечистого"? Глаза у него рыжие, огнистые. Он страшно кричит
на всех:
     -  Что-о,  жрать  пришли?! А  крещение  огнем  примаете?..  Сказал  Бог
нечестивым: "извергну нечистоту и попалю!" Вззы!.. - взмахивает он посохом и
страшно вонзает в пол, будто сам Иван Грозный, как в книжечке.
     Все  перед  ним встают, ждут от него чего-то. Шепчет испуганно кухарка,
крестится:
     - Ох, милостивец... чегой-то скажет!..
     - Не скажу! - кричит на нее монах. - Где твои пироги?
     - Сейчас скажет, гляди-ка, - говорит, толкая меня, Семен.
     Марьюшка дает два больших пирога монаху, кланяется  и крестится.  Монах
швыряет пирогами, одним запускает в женщину с мальчиком, другим - за печку и
кричит неподобным голосом:
     - Будут пироги - на всех будут сапоги! Аминь.
     Опять  закрещивает и  начинает петь "Рождество Твое, Христе  Боже наш".
Ему все кланяются, и он садится под образа. Кричит, будто по-петушиному:
     - Кури-коко тата, я сирота, я сирота!..
     Его  начинают  угощать.  Кучер Антипушка  ставит  ему бутылочку,  -  "с
морозцу-то, Леня, промахни!" Монах и бутылку  крестит. И все довольны. Слышу
- шепчут между собой:
     -  Ласковый нонче, угощение сразу  принял... К благополучию,  знать.  У
кого не примет - то ли хозяину помереть, то ли еще чего.
     -  А  поросятина где? - страшно кричит монах.  -  Я пощусь-пощусь, да и
отощусь! Думаете, чего... судаки  ваши  святей,  что  ли,  поросятины?  Одна
загадка. Апостол Петр  и змею, и  лягушку ел, с неба подавали.  В  церкви не
бываете - ничего и не понимаете. Бззы!..
     И  мне,  и всем  делается страшно.  Монах видит меня  и так  закатывает
глаза, что только одни  белки. Потом смеется и  крестит  мелкими крестиками.
Вбегает Василь-Василич:
     -  Опять  Леня  пожаловал?  Я  тебе  раз  сказал!.. - грозит  он монаху
пальцем, - духу чтоб твоего не было на дворе!
     - Я не на дворе, а на еловой коре! - крестит его монах, - а завтра буду
на горе!
     - Опять в "Титах" будешь, как намедни... отсидел три месяца?..
     - И сидел, да не поседел, а ты вон скоро белей савана  будешь, сам царь
Давыд сказал  в книгах! - ерзая, говорит монах. - Христос ныне  рождается на
муки...  и  в  темницу возьмут,  и  на  Кресте  разопнут,  и  в  третий день
воскреснет!
     -  Что  уж,  Василь-Василич,  человека утеснять...  - говорит  Семен, -
каждый  отсидеть  может. Ты  вон сидел, как  свайщика  Игната  придавило, за
неосторожность. Так и каждому.
     - Наверх лучше не  доступай! - говорит  Василь-Василич,  - все равно до
хозяина не допущу, терпеть не может шатунов.
     - Это уж как  Господь дозволит, а ты против Его воли... вззы! - говорит
монах. - Судьба каждого человека - тонкий волосок, петушиный голосок!
     Василь-Василич сердито машет и уходит. И все довольны.
     Вижу свою кормилицу.  Она еще  все красавица-румянка. Она  в  бархатной
пышной кофте, в ковровом платке с  цветами. Сидит  и плачет. Почему  она все
плачет? Рассказывает - и плачет-причитает. Что у ней сын мошенник? И  кто-то
"пачпорта не дает", а ей богатое место вышло. Ее жалеют, советуют:
     - Ты, Настюша, прошение строгое  напиши и к губернатору самому подай...
так не годится утеснять, хошь муж-размуж!
     Монах приглядывается к Насте, стучит посохом и кричит:
     - Репка, не люби крепка! Смой грехи, смой грехи!..
     Всем делается страшно. Настя всплескивает руками, как будто на икону.
     - Да что ты, батюшка... да какие же я грехи..?
     - У всех грехи... У кого ку-рочки, а у тебя пе-ту-хи-и!..
     Кормилица бледнеет. Кухарка вскрикивает - ах, батюшки! и падает головою
в фартук. Все шепчутся. Антипушка строго качает головой.
     - Для  Христова Праздника - всем  прощенье! -  благословляет монах  всю
кухню.
     И все довольны.
     Скрипит промерзшая дверь, и входит человек, которого называют "Подбитый
Барин".  Он высокого роста, одет  в  летнее пальтецо, такое узкое, что между
пуговиц  распирает,  и видно ситцевую  под  ним рубашку.  Пальтецо  до  того
засалено, что блестит.  На  голове у барина фуражка с  красным  околышем,  с
дорванным козырьком, который дрожит над носом. На ногах дамские ботинки, так
называемые  - прюнелевые, для  танцев,  и  до того тонки, что видно горбушки
пальцев, как они  ерзают  там  с  мороза.  Барин  глядит  свысока  на кухню,
потягивает, морщась, носом, ежится вдруг и начинает быстро крутить ладонями.
     - Вввахх... хха-хаа... - всхрипывает он, я слышу, и начинает с  удушьем
кашлять. - Ммарроз... вввахх-хха-хха!..
     Прислоняется к  печке,  топчется и начинает насвистывать "Стрелочка". Я
хорошо вижу его синеватый  нос, черные  усы  хвостами  и водянистые выпуклые
глаза.
     - Свистать-то, будто, и не годится, барин... чай, у нас образа висят! -
говорит укоризненно Марьюшка.
     - Птица какая прилетела... - слышу голос Антипушки, а сам все смотрю на
барина.
     Он  все посвистывает, но  уже  не  "Стрелочка", а любимую мою  песенку,
которую  играет  наш  органчик  -  "Ехали  бояре из  Нова-Города".  И  вдруг
выхватывает из пальто письмо.
     -  Доложите  самому,  что  приехал с визитом...  барин  Эн-та-льцев!  -
вскрикивает  он  важно, с хрипом. - И желает им  прочитать  собственноручный
стих Рождества! Собственноручно, стих... ввот! - хлопает он письмом.
     Все на него смеются, и никто не идет докладывать.
     - На-роды!..  -  дернув  плечом,  уже ко мне  говорит  барин и посылает
воздушный  поцелуй.  - Скажи,  дружок,  таммы...  что  вот, барин Энтальцев,
приехал с поздравлением... и желает! А? Не стесняйся, милашка... скажи папа,
что вот... я приехал?..
     - Через махонького хочет, так нельзя.  Ты  дождись своего сроку,  когда
наверх позовут! - говорит ему строго кучер. - Ишь, птица какая важная!..
     -  Все мы птицы  небесные, создания Творца! -  вскрикивает, крестясь на
образ, - и Господь питает нас.
     - Вот это верно, -  говорят сразу  несколько  голосов, -  все мы  птицы
Божьи, чего уж тут считаться!..
     Приглашают за  стол  и  барина. Он садится  под  образа,  к монаху. Ему
наливают  из  бутылки,  он потирает  руки, выпивает,  крякает  по-утиному  и
начинает читать бумажку:
     - Слушайте мое сочинение - стихи, на праздник Рождества Христова!

     Вот настало Рождество,
     Наступило торжество!
     Извещают нас волхвы
     От востока до Москвы!

     Всем очень нравится про  волхвов. И монах говорит стишки. И потом опять
барин, и кажется мне, что они хотят показать, кто лучше. Их все задорят:
     - А ну-ка, как ты теперь?..
     Наконец  вызывают наверх, где будет раздача праздничных.  Слышу, кричит
отец:
     - Ну, парад начинается... подходи!
     Василь-Василич  начинает громко вызывать. Первым выходит барин. Доходит
наконец и до монаха:
     -  Иди  уж,  садова  голова...  для-ради такого  Праздника!  -  говорит
примирительно Косой и толкает монаха в шею. - Охватывай полтинник.
     - Ааа... то-то и есть. Господь-то на ум навел! - весело говорит монах.
     Получив на праздник, они расходятся. До будущего года.
     Ушло, прошло. А солнце, все то же солнце, смотрит из-за тумана шаром. И
те же леса воздушные, в розовом инее поутру. И галочки. И снега, снега... 
http://az.lib.ru/s/shmelew_i_s/text_0030.shtml 
 
 
http://nester67.narod.ru/Shemelev/Sm16.htm

Комментариев нет:

Отправить комментарий