"И ЧУВСТВУЕТСЯ МНЕ, ЧТО ЭТУ КНИГУ НАПИСАЛА О СЕБЕ САМА РОССИЯ - ПЕРОМ ШМЕЛЕВА; ВЫГОВОРИЛА О СЕБЕ ГЛУБИННУЮ ПРАВДУ...УТВЕРДИЛА СЕБЯ НАВЕК" И. А. Ильин

суббота, 16 февраля 2013 г.

Москва

 Отцу гораздо лучше: и  не  тошнится, и  голова не  болит, не  кружится;
только, иногда, "мушки" в глазах, мешают. И спит  лучше. А в тот день, как в
бани ездили, он после обеда задремал, за столом  еще, и спал без просыпу  до
утра.  Это живая  вода  так помогла,  кровь разогнала. Клин вечером приехал,
узнал,  что  и поел хорошо, а теперь крепко почивает,  не велел и будить,  а
только "Живчика" в руке пощупал, как кровь в жилку потукивает. Велел  только
успокоительную микстуру давать, как раньше.
     Утром  отец  встал здоровый, хотел  даже соловьев купать, но  мы ему не
дали,  а  то  опять  голова закружится.  Он на нас  посерчал  - "много  вас,
докторов,  закиснешь с вами!" - а все-таки покорился. А через день,  слышим,
вдруг из сеней кричит - "оседлать Кавказку!" на стройки ехать. А тут как раз
Клин, - и не дозволил, а то и лечить не станет. Отец даже обиделся на него:
     -  И  воздухом подышать  не  позволяете? да  я закисну... я  привык при
делах, куча у меня делов!
     А Клин и говорит:
     - Немножко спокою,  а  дела  не уйдут.  Можете по.........  на коляске,
прогуляйте на один  - на другой часик. Только нельзя трясти,  ваши мозги  не
вошли в спокойствие от сотрясения.
     Снял с головы обвязку, совсем зажило.
     - Если еще две недельки не будет кружиться в голове, можно и дела.
     А  гости опять стали донимать, с  выздоровлением  поздравлять. Отец  уж
сердиться стал, - "у меня от их трескотни опять голова кружится!" - и  велел
собираться всем на Воробьевку, воздухом подышать, чайку попить у Крынкина, -
от него с высоты всю Москву видать.
     - Угощу вас клубникой паровой,  "крынкинской",  а оттуда и  в Нескушный
заедем, давно  не  был.  Покажу вам одно  местечко, любимое  мое,  а потом у
чайниц чайку попьем и закусим... гулять - так гулять!
     Послали к Егорову взять по записке, чего для гулянья полагается: сырку,
колбасы   с   языком,  балычку,   икорки,   свежих   огурчиков,  мармеладцу,
лимончика... Сварили два десятка яиц вкрутую, да у чайниц возьмем печеных, -
хорошо на воздухе печеное яичко съесть, буренькое совсем.
     С папашенькой на гулянье, такая радость! В кои-то веки  с ним, а  то он
все  по делам, по рощам... А тут, все вместе, на двух пролетках, и  Горкин с
нами, -  отец  без  него теперь  не  может. Все одеваются по-майски, я  -  в
русской  парусиновой  рубашке, в  елочках-петушках. Беру  с собой кнутик  со
свисточком, всю дорогу буду свистеть, пока не надоем.


     У Крынкина встречают нас парадно: сам Крынкин и все  половые-молодчики.
Он ведет вас на чистую половину, на  гадларейку, у самого обрыва, на высоте,
откуда - вся-то  Москва, как на ладоньке. Огромный Крынкин стал еще громчей,
чем в прошедшем году, когда  мы с Горкиным ездили за березками под Троицу  и
заезжали сюда на Москву смотреть.
     - Господи,  осветили,  Сергей  Иванович!...  А уж мы-то  как  горевала,
узнамши-то!.. Да ка-ак же  так?!. да с кем же нам жить-то будет, ежели такой
человек -  и  досмерти разбимшись?!... - кричит Крынкин, всплескивая,  как в
ужасе, руками,  огромными, как оглобли.  -  Да,  ведь, нонеча  правильные-то
люди... днем  с  огнем не найтить!.  Уж так возрадовались...  Василь-Василич
намеднись  завернул,  кричит:  "выправился  наш  Сергей Иваныч, со  студеной
окачки восстановился!" Мы с ним сейчас махоньку мушку и раздавили, за Сергей
Иваныча, быть здоровым! Да как же не выпить-то-с, а?! да к чему уж тогда вся
эта канитель-мура, суета-то вся эта  самая-с, ежели такой  человек - и!.. Да
рази   когда  может   Крынкин  забыть,   как  вы  его   из   низкого   праха
подняли-укрепили?!.  Весь  мой "крынкинский  рай" заново  перетряхнул на ваш
кредитец,  могу  теперь   и   самого  хозяина  Матушки-Москвы   нашей,   его
высокопревосходительство  генерала и губернатора князя  Владимира Андреевича
Долгорукова принять-с. Я им  так  и доложил-с: "Ваше Сиятельство! ежели б да
не  Сергей  Иваныч!.."  Да  что тут  толковать-с, извольте на Москву-Матушку
полюбоваться!
     Мы  смотрим  на  Москву  и  в  распахнутые  окна  галдарейки,  и  через
разноцветные стекла  - голубые, пунцовые, золотые...  - золотая  Москва всех
лучше.
     Москва в туманце, и в нем золотые искры крестов и куполов. Отец смотрит
на  родную  свою  Москву,  долго  смотрит...  В  широкие окна веет  душистой
свежестью, Москва-рекой, раздольем далей. Говорят, - сиренью это,  свербикой
горьковатой, чем-то еще, привольным.
     - У меня воздух особый здесь, "крынкинский"-с!..  - гремит Крынкин. - А
вот,  пожалте-с  в  июнь-месяце...  - ну, живой-то-живой клубникой!  Со всех
полей-огородов тянет, с-под Девичьего... - и все ко мне.  А  с Москва-реки -
раками  живыми,  а  из  куфни  варе-ным-с, понятно... ря-бчиками, цыплятками
паровыми,  ушкой  стерляжьей-с  с  расстегайчиками-с...  А   чем  потчевать,
приказать изволите-с?.. как так - ничем?!. не  обижайте-с. А  так скажите-с:
"Степан  Васильевич  Крынкин!  птичьего   молока,  сей  минут!"  Для  Сергей
Иваныча... - с-под земи до-стану, со дна кеян-моря вытяну-с!..
     Он  так  гремит, - не хуже Кашина.  И большой такой же, но веселый.  Он
рад, что хоть "крынкинской" паровой клубники  удостоят  опробовать.  И  вот,
несут  на  серебряном  подносе,  на  кленовых  листьях,  груду  веток спелой
крупнеющей клубники... - ну, красота!
     -  Сами  их  сиятельство  князь Владимир  Андреич  Долгоруков  изволили
хвалить  и  щиколатными  конфектами  собственноручно  угощали-с...  завсегда
изволят ездить с конфехтами.
     - И что  ты,  Крынкин,  с  жилеткой своей  и  рубахой не расстаешься, -
говорит отец. - Пора бы и сюртук завести, капиталистом становишься.
     -  Сергей  Иваныч! Да  разве  мне  сюртучок прибавит чести?!  Хошь  и в
сюртучке - ну, кто я?!  все воробьевский мужик-с.  Вон, господин Лентовский,
природный барин...  они и в поддевочке щеголяют, а все видать,  что барин...
Попа  и  в  рогоже  знают.  Намедни  Иван  Егорович  Забелин  были...  во-от
ощасливили!   Изволите   знать-с?  Вон  как,  и  книжечку,  их  имеете,  про
Матушку-Москву  нашу?  И  я  почиттываю маненько-с.  Поглядели на  меня  - и
говорят-с: "ты, Крынкин... сло-но-фил!" В  самый, сказать, корень врезали-с!
-  "Да, - говорю, - достохвальный наш Иван Егорович!  по вашему  про-меру...
так слоно-филом и останусь по гроб жизни!" Потрепали по плечу.
     - И что ты, братец, в глаза пылишь? - смеясь, говорит отец, - Изнаночку
покажи-ка.
     -  Сергей  Иваныч!  -  кричит,  всплескивая   руками,  Крынкин,  -  Ну,
кажинное-то словечко ваше... - как навырез! так в рамочку и просится! Так  и
поставлю в рамочку - и на стенку-с!..
     Так они шутят весело.


     И что же еще случилось!..
     Отец смотрит на Москву, долго-долго. И будто говорит сам с собой:
     - А там... Донской монастырь,  розовый... А вон, Казанская наша... а то
- Данилов... Симонов... Сухарева башня.
     Подходит Горкин, и начинают оба показывать друг дружке. А Крынкин гудит
над ними. Я сую между ними голову, смотрю на Москву и слушаю:
     -  А  Кремль-то  наш...   ах,  хорош!  -  говорит  отец,  -  Успенский,
Архангельский...  А где же Чудов?.. что-то  не различу?... Панкратыч,  Чудов
разберешь?..
     - А как же, очень слободно отличаю, розовеет-то... к  Иван-Великому-то,
главки сини!..
     - Что за... что-то не различу я... а раньше видал отчетливо. Мелькается
чуть... или глаза ослабли?..
     -  А вот, Сергей Иваныч, на Петров День пожаловать извольте-с...  - так
все увидите! - кричит Крынкин. - Муха на Успенский села - и ту разберете-с!
     Смеется  Крынкин? в такую  далищу - му-ху  увидать! Но он, оказывается,
взаправду это. Говорит, что один дошлый человек, газетчик,  присоветовал ему
поставить на галдарейке трубу, в какую на звезды глядят-считают.
     - Сразу я  смекнул:  в самую он,  ведь, точку  попал? По всей-то Москве
слава загремит: у Крынкина на Воробьевке - тру-ба!  востроломы вот на звезды
смотрят!  И повалят к  Крынкину еще пуще.  Востроломы, сказывают, на  месяце
даже видят, как извощики по мостовым катают! - выкрикивает он, хитро сощурив
глаз.  -  Дак  как же-с  на Успенском-то муху  не разобрать? Да  не  то, что
муху... а бло-ху на лысине у чудовского монаха различу! Поехал на Кузнецкий,
к  самому  Швабе...  бывают  они   у  Крыикина,  пиво  трехгорное   уважают.
Потолковали, то-се... - "будет тебе труба!"  - говорят, "с кого полторы, а с
Крынкипа  за пятьсот!". Понятно, и  Крынкин им  уважение на пивке. Вот-с, на
самый на Петров  День освящение трубы будет. И  в  "Ведомостях" раззвонят, у
меня все налажено. Хорошо бы преосвященного... стече-ние-то какое будет!..
     Горкин говорит,  что... как же так, преосвященного - и в трактир! Этого
не показано.
     - Как-так, не показано? - вскрикивает Крынкин, дребезгом даже задрожало
в стеклах. - На святыню-то  смотреть  - не показано?!  Да  как  же так -  не
показано?!. На  звезды-то Господни смо-трят  в трубу, а? Все от Господа, все
науки..  для  вразумления!  Имназии  освящают?  коровник,   закутку  свиньям
поставлю, - осветят?!.  Как  же трубу мне  не освятят, ежели  скрозь  ее всю
святыню  увидят,  все   кумполочки-крестики?!.  Па-мятник,  вон...   чу-гун,
великому  поету-Пушкину  будут освящать  8-го числа  июня?!.  и  обязательно
преосвященный  будет!  Чугун освятят, а  бу-дет!  И сам Швабе  мне говорил -
можно. Востроломы  чего-то  намеднись  освящали,  огромадную трубу  на крышу
ставили от него.. с молитвой-кропилом окропляли, и преосвященный был!..
     Все говорят, что, пожалуй, и на галдарейке можно трубу освятить, даже и
с преосвященным. И Горкин даже.
     А отец все на Москву любуется...
     И вижу  я - губы у  него  шепчут, шепчут...  - и будто  он  припоминает
что-то... задумался.
     И  вдруг,  -  вычитывать стал, стишки!  любимые  мои  стишки.  Я их  из
хрестоматии  вычитывал,  а  он  -  без  книжки!  и  все,  сколько  написано,
длинные-длинные стишки. Так все и вычитал, не запнулся даже:

     Город чудный, город древний!
     Ты вместил в свои концы
     И посады, и деревни,
     И палаты, и дворцы.

     Я шепотком повторял за ним, и все-таки сбивался.

     ...................................
     На твоих церквах старинных
     Вырастают дерева,
     Глаз не схватит улиц длинных, -
     Это - Матушка-Москва!

     Ведь  это  что ж такое!.. - ну, как  в тиятрах!..  -  н-ну, пря-мо!.. -
всплескивает руками Крынкии. - Сергей Иваныч... Го-споди!..
     А он и  не  слышит,  -  вычитывает все лучше, громче.  В первый  раз  я
слышал, как  он говорит  стишки.  Он любил насвистывать и напевать  песенки,
напевал молитвы, заставлял меня читать ему басни и стишки, но сам никогда не
сказывал.  А теперь,  на  Воробьевке,  на высоте, над раскинувшейся в тумане
красавицей-Москвой нашей,  вдруг  начал  сказывать...  -  и  как  же  хорошо
сказывал! с такой лаской и радостью, что в груди у меня забилось, и в глазах
стало горячо.

     Кто, силач, возьмет в охапку
     Холм Кремля-богатыря?
     Кто собьет злптую шапку
     У Ивана-Звонаря?..
     Кто Царь-Колокол подымет?
     Кто Царь-Пушку повернет?..
     Шляпу кто, гордец, не снимет
     У Святых в Кремле Ворот?..

     И все-то стишки, до самого последнего словечка!

     ................................................
     Град срединный... град сердечный...
     Коренной... России... град!..

     Он прикрыл  рукой глаза - и стоял так, раздумчиво.  И все притихли. А у
меня слезы, слезы... с чего-то слезы. И вдруг, - Крынкин...
     - Го-споди!.. Сергей Иваныч!.. в-вот уважили!.. эт-то что ж такое!..  -
загремел он и за  голову  схватился.  - В другой раз  так  меня  уважили, за
сердце прихватили!.. Да,  ведь, это-то, прямо!.. во-от, куда дошло, в-вот!..
Ну,  вся-то  тут  Расея  наша!..  Нет,  никак  не  могу...  Василья!..  пару
шинпанского  волоки,  золотая  головка, "отклико"!  Самый  первейший  а-хтер
Императорского Малого  Тиятра...  А,  забыл...  Василья!.. да  икры  парной,
наипервейшей,  сади!..  раззернистой-белужьей, возля сельдей  громовских,  в
укутке!.. Го-споди, Бож-же мой... другой раз так, в  самую ни есть то-чку!..
Намедни  были сами... Михал Провыч Садовский!.. у Крынкина!..  вот  на  етом
самом месте-с, золотое стекло!.. самый первейший а-хтер Малых  Императорских
Тиятров!..  И  стали  тоже...  на  етом  самим  месте...  вычитывать...  про
Матушку-Москву... ну, за сердце зацепили!  зацепи-ли... всю душу вынули!.. А
теперь Сергей Иваныч. Ну  ей-ей...  верь-те Крынкину... - не  удадите самому
Михал-Провычу!..  Но только  они про другую Москву вычитывали... как  его?..
Вертится на языке,  а... Да как его  они?... -  "Ахх,  братцы!  ды как же  я
был..." На вот,  забыл  и  забыл.  Головку запрокинули, глаза на небо,  и...
кулаком  себя   в  груди!..  -  "А-ахх,  братцы!.."  -  ну,  чисто  наскрозь
пронзили!..
     Тут  Сонечка,  которая  много  книг  читала  и  много  стишков   знала,
покраснела вся и говорит, будто она боится:
     - Это... это они Пушкина читали... про Москву...
     Отец и сказал:
     - А ну, ну, Софочка, скажи еще про Москву... на Пушкина.
     Она заробела-вспыхнула, а все-таки немножко вычитала, чуть слышно:

     Но вот уж близко. Перед ними
     Уж белокаменной Москвы
     Как жар крестами золотыми
     Горят старинные главы.
     Ах, братцы!.. как я был доволен,
     Когда церквей и колоколен...

     И вдруг, сбилась, вся так и вспыхнула. А  отец ей рукой - еще, еще! Она
поправила гребенку-дужку на головке - и вспомнила:

     Когда церквей и колоколен,
     Садов, чертогов полукруг
     Открылся предо мною вдруг!
     Как часто в горестной разлуке,
     В моей блуждающей судьбе
     Москва, я думал о тебе!
     Москва... как много в этом звуке
     Для сердца русского слилось!.
     Как много в нем отозвалось!

     - В-вот!.. - вдруг присел  и,  как из пушки, выпалил, прямо  мне в ухо,
весь  красный Крынкин, - ну, в самую, то-ись, точку, барышня, угадали! Самое
вот это  - "А-ахх, братцы!". Сердце вынул, до чего  же  уважил Михал Провыч.
Ну, все-то плакали, до чего мог пронять! Уж  его обнимали-величали... народу
набилось... Воробьевские наши забор у меня свалили, было  дело. Я им говорю:
"уважили,  Михал Провыч, всю Москву нашу осветили!" А они мне  - "это не  я,
это..." - вот тот самый, барышни-то сказали... Пушкин! Я им - "Михал Провыч,
от Господа у вас великий талант, все осветили! эх, говорю, бросил бы всю эту
воробьевскую канитель-муру, в а-хтеры бы к вам  пошел, на тиятры!" А они мне
- "да ты и так а-хтер!" и  по плечу меня. Говорю - "Михал Провыч, от Господа
у вас могучий  талант, кажное у  вас словечко -  как навырез... ну, прямо, в
рамочку - и на стенку!" А они мне: "Зачем, Крынкин, на стенку? пущай будет в
самом  благонадежном месте!.." - и вот в это вот место пальцем меня, где вот
сердце у кажного стучит. Ну,  что ни слово -  в  самый-то раз, алмаз! Сергей
Иваныч,   ну,  хошь  один   бокальчик!..   Нет,   уважьте,  для-ради   нашей
Матушки-Москвы!  Сколько вы  ее украшали, сколько вашей на ней заботы-работы
было! мостики строили, бани строили, лиминации строили, коронации строили...
Храм  Спасителя батюшка  ваш  и  дедушка строили... балаганы  под  Девичьим,
ледяные горы в Золотическом, "Ледяной Дом" ваш всю-то Москву дивил!.. И вот,
прославили  нам Москву, у Крынкина, с высоты  ей пропели славу... Да,  ведь,
что   ж  это  такое,   а?..  "Кто  Царь-Колокол  подымет?   кто   Царь-Пушку
перевернет?!." Ни-кто.
     Отец никогда  вина не  пил, только  в великие праздники,  бывало,  ради
гостей,  пригубит икемчика-мадерцы.  А шампанского  никогда, голова  от него
болела. Стали мы Крынкину говорить, что доктор не  дозволяет,  никак нельзя.
Отец зельтерской выпил только, для просвежения, жарко очень. А мы почокались
с  Крынкиным,  и  Горкин  согласился,  сказал:  "ну, по  такому  случаю,  за
Матушку-Москву нашу и за здоровье папашеньки".
     Долго стояли мы у окон галдарейки и любовались Москвой. Светилась она в
туманце,  широкая,  покойная,  -  чуть вдруг всплеснет  сверканьем. Так бы и
смотрел, смотрел... не нагляделся бы.
     Когда усаживались в пролетки - ехать в Нескучный сад, Крынкнн стоял  на
крылечке  низенького  своего  трактира,  высокий,  широкий,  громкий,  махал
руками, командовал:
     - Василья! вязочку положь кучеру в ноги,  - москворецкие живые раки, от
Крынкина,  на  память!  А  етот  кузовок,  сударыня,  в  ручки  примите-с...
крынкинская клубника,  рапжарейная. Сергей Иваныч,  притомились  маненько...
здоровьица пошли вам Господь! так уважили - не сказать. А про Петров День не
забудь-те-с... в трубу  мою все крестики-кумполочки, все колокола и башни, и
палаты, и дворцы!..
     У всех  нас  так и гудело  в ушах от  крика. В Нескучный  не  заезжали,
что-то  устал отец, стал дремать. Сказал только - "в другой раз... в  голове
шумит от  крика". Да  как и  не  шуметь: сколько всего видали, сколько всего
слыхали, а у Крынкина не человеческий голос, а живая труба... а галдарейка у
него гулкая, досчатая,  сухая, дребезжучая... Горкин говорил -  "и  у меня в
голове шумит, все - гу-гу-гу... гу-гу-гу... и здорового-то сморит".
     И  мне что-то задремалось:  с шампанского  ли шипучего,  или  пролеткой
укачало. Остался в дремотной памяти милый голос:

     "Это - Матушка-Москва".
http://az.lib.ru/s/shmelew_i_s/text_0030.shtml 

Комментариев нет:

Отправить комментарий